История нормы, или что мы отвыкаем оставлять в тени
В этом тексте арт-терапевт и художница Анна Ше исследует, как менялась социокультурная норма образа человека — его поведения, смыслообразующих мотиваций, драйвовых желаний и телесной представленности. Мы с вами буквально побежим по времени из позднего Средневековья прямо в лето 2026 года, по дороге заглядывая в разные культурные кабинеты: психология, искусство, поп-культура, образование, общественные движения. Выбор не случайный, но и далеко не исчерпывающий.
Бедлам
Начинаем в Англии примерно в 1250 году. Бетлемская королевская больница — название, ставшее впоследствии нарицательным для обозначения хаоса, безумия и беспорядка, прообраз современного психоневрологического диспансера. Тогда больница (сокращенно Bedlam) находилась далеко за пределами Лондона, и туда свозили всех, кто своим присутствием и поведением портил вид города. Строго говоря, всех, кто оказался за пределами принятой нормы. Так в одном помещении без отопления, толком без еды и, конечно, без какой-либо культурной программы, но с жестокими правилами обращения оказывались все одиночки, которых подбирали на улицах: пьяницы, проститутки, дети, оставшиеся без родителей, бездомные разных возрастов, калеки, люди с нарушениями речи и другими явными нарушениями социального функционирования, буйные в психотическом состоянии, а также те, кого просто решили сдать родственники. Все эти люди были по умолчанию вне общепринятой нормы «нормального города» и подвергались изгнанию, репрессиям, погружению в городскую тень.
Примерно к середине XVIII века эта тень стала настолько огромной и притягательной, что в больницу начали продавать билеты — посмотреть на безумных, увидеть невероятное зрелище. За два пенса можно было наблюдать за тем, что делают психически больные, брошенные, доведенные до отчаяния люди в закрытом помещении. С одной стороны, удивительной кажется эта потребность «нормального» смотреть на «не-нормального». С другой, с точки зрения интеграции тени, — совершенно обоснованной. Тяга, жажда того, что «запрещено» к себе подпускать, что «нельзя трогать», — это жажда целостности, желание вместить, реализовать через себя полную картину мира.
И тут мы с вами замечаем в Бедламе на террасе для зрителей нескольких художников-романтиков. Они пришли не в первый раз смотреть на «темную ночь души». На то, что они в каком-то варианте уже видели в серии «Капричос» Франсиско Гойи. Но Гойя отказался быть их официальным проводником в потустороннее, заявив, что это не источник вдохновения — это страдание, которое он предпочел бы забыть, не то что делать из него манифест. Однако художники и литераторы-романтики искали это «другое», «темное», «экзотическое» — особое состояние сознания, позволяющее выйти за пределы общественности. Так они приходили смотреть на душевнобольных в Бедламе, так отправлялись живописать в экзотические страны — документировать это иное, «ненормальное», обретать в нем источник вдохновения и свободы.
Фрейд и темный ИД
Ближе к концу XIX века Зигмунд Фрейд назовет это «ненормальное» — ИД (identification), ОНО — все то, что репрессировано в сознании, все то, что, сами того не замечая, мы считаем неправильным, неприличным, невозможным для демонстрации и проявления. В раннем психоанализе ОНО все еще имеет «темный» акцент. Хотя, на самом деле, в психоаналитической теории (не в трактовке) ОНО является равноценной необходимой частью психики. Но венское элитное лобби, поддерживавшее Зигмунда Фрейда и его теорию, все еще являлось носителем вырождающейся поздневикторианской этики, пытающейся сохранить остатки религиозного сознания. Оно и удерживало деление на белое и черное, присваивая ОНО характеристики «плохое», «отрицательное». В аналитической трактовке «не-нормальное» бунтующее, опасное ОНО можно проявлять только внутри сессий в строжайшем сеттинге, очень медленно и интегрировать в малой дозировке. Так не-норма/тень сохраняет свой статус закрытого зрелища, куда вход — только по дорогим билетам.