Современная российская живопись: частный срез
Двадцать наблюдений без претензии на систему
Говорить о современной российской живописи сегодня — неизбежно упрощать. Поле слишком разрозненное, слишком зависимое от разных контекстов — институциональных, рыночных, географических. Любая попытка выстроить иерархию или предложить «репрезентативный» список оказывается скорее жестом уверенности, чем анализа.
Этот текст сознательно другой. Это частный, во многом хаотичный срез художников, которые уже сейчас определяют разговор о живописи, а в ближайшие десятилетия будут если не определять ландшафт российского современного искусства, то сильно на него влиять. Здесь нет задачи описать «главных» или «лучших» — скорее зафиксировать разные способы, благодаря которым живопись сегодня остается живой.
Павел Отдельнов
Отдельнов — один из тех художников, у кого связь с предыдущим поколением не только смысловая, но и прямая. Он учился у Павла Никонова, и это чувствуется в самом подходе к живописи. Та же сдержанность, та же работа через сокращение, то же внимание к внутренней конструкции картины.
При этом его темы — другие. Отдельнов работает с индустриальными пейзажами, окраинами, инфраструктурой. Заводы, склады, пустые территории появляются у него без драматизации, почти спокойно. Но именно в этой спокойной интонации и возникает напряжение.
В отличие от Никонова, у которого изображение удерживается как плотная форма, у Отдельнова оно часто кажется немного сдвинутым, как будто воспроизведенным по памяти. Его пейзажи выглядят знакомыми, но при этом не совсем устойчивыми. Это не документ и не точная фиксация, а скорее попытка собрать образ места, которое уже изменилось или исчезло.
Никоновская дисциплина не исчезает, а переносится в другой контекст. Жесткость формы остается, но применяется к более хрупкому материалу — памяти, утрате, трансформации среды.
Живопись Отдельнова не настаивает, а наблюдает — и именно в этом сдвиге от утверждения к фиксации и проявляется его собственный язык.
Евгения Буравлева
Буравлева тоже ученица Никонова, и это чувствуется прежде всего в ее отношении к живописи: в сдержанности, в умении убрать лишнее, во внимании к тому, как «собрана» картина. Но ее темы максимально далеки от никоновской жесткости. Она работает с интерьерами, светом, пустыми пространствами — с тем, что обычно кажется второстепенным. В ее картинах почти ничего не происходит: комнаты, окна, фрагменты повседневной среды. И это отсутствие события становится главным.
В отличие от Отдельнова, который работает с внешним ландшафтом и памятью места, Буравлева сосредоточивается на внутреннем пространстве. И если у Никонова изображение держится за счет плотности, то у нее оно, наоборот, становится более легким, размытым. Контуры могут теряться, свет — «съедать» форму.
Тем не менее связь с учителем остается очевидной. Это не про стиль, а про установку: картина должна держаться сама, без лишних эффектов. Просто у Буравлевой эта устойчивость достигается не через тяжесть, а через баланс.
В результате ее живопись выглядит очень спокойной, но в этом спокойствии возникает ощущение неустойчивости. Пространство есть, но оно как будто может исчезнуть в любой момент. И эта хрупкость уже ее собственная территория.
Алексей Дубинский
Дубинский из тех художников, кто возвращает в живопись фигуру, но делает это без опоры на сюжет. В его работах есть люди, есть сцены, но они не складываются в понятную историю. Зритель как будто все время чуть-чуть не успевает «собрать» изображение до конца.
Его живопись держится на ощущении сдвига. Пространство может быть неустойчивым, фигуры как будто не до конца закреплены в нем. Ничего не разваливается полностью, но и уверенности в изображении тоже нет. Это состояние неопределенности становится главным.
Важно, что эта неустойчивость не выглядит как эффект или стилистический прием. Она встроена в сам способ работы. Картина не предлагает готового смысла, а оставляет пространство для сомнения — и в изображении, и в собственном восприятии.
Изображение у него не исчезает, но и не утверждается до конца. И именно в этом «между» и строится его язык.
Яков Хомич
Хомич работает с фигуративной живописью, но делает это так, что изображение постоянно ускользает от точного прочтения. В его работах можно узнать сцены — люди, интерьеры, какие-то повседневные ситуации, — но они не складываются в четкий рассказ. Всегда остается ощущение, что чего-то не хватает или, наоборот, что-то лишнее.
Его живопись держится на легком расхождении между узнаваемостью и неопределенностью. С одной стороны, зрителю есть за что зацепиться, с другой — эта опора быстро оказывается ненадежной. В этом смысле он близок Дубинскому, но работает мягче: там, где у Дубинского возникает напряжение, у Хомича, скорее, появляется расфокусировка.
При этом в его работах нет драматизации. Они не выглядят тревожными или конфликтными — скорее немного отстраненными. Как будто изображение существует само по себе, без необходимости что-то объяснять.
Он не разрушает изображение, но и не пытается его закрепить. Его интересует именно этот промежуток — когда картина еще держится, но уже начинает расходиться.
Дарья Барыбина
Барыбина — художница с плотной академической подготовкой: Суриковский институт, «Свободные мастерские», затем мастерская Браткова в Школе Родченко. Этот путь через несколько разных институций хорошо виден в ее работах: она свободно пользуется традиционной живописной техникой, но не ограничивается ею и не относится к ней как к самоцели.
Она работает с жанровой картиной — с фигурами, с бытовыми сценами, с повседневностью. Но нарратива в привычном смысле нет. Герои и ситуации есть, истории — нет. Цепочка ассоциаций, которую выстраивает зритель, всегда оказывается его собственной, а не заданной художницей.
Важная черта Барыбиной — интерес к современной мифологии. Ее персонажи — это не просто люди, а скорее типы, порожденные сегодняшней реальностью и одновременно ее отражающие. Живопись здесь принимает новую мифологию и нового героя — и именно универсальность живописного медиума позволяет говорить об этом без декларации.
Работы Барыбиной находятся в собраниях МАММ, ММСИ и Русского музея. При этом ее язык остается живым и незакрепленным — она продолжает двигаться, не фиксируясь на найденном.
Евгений Музалевский
Музалевский — один из самых заметных молодых художников последнего десятилетия, выпускник мастерской Сергея Браткова в Школе Родченко. Путь к живописи у него непрямой: сначала фотография, потом графика, потом холст. И это движение от одного медиума к другому чувствуется в самой манере — живопись у него не совсем «чистая», в ней есть что-то от дневниковой записи, от случайного наброска.
Его работы часто выглядят как спонтанный отклик: переживание, страх, наблюдение — все это выплескивается на холст прямо, без отстранения. При этом граница между абстракцией и фигуративностью нарочно размыта. Что-то в его картинах узнается — фигура, лицо, жест, — но сразу ускользает, не дается окончательно.
Отдельная история — работа с цветом. В поздний период художник перешел к монохромным холстам, соединяя масло с пастелью и добиваясь внутри одного оттенка множества нюансов. Результат — живопись, которая буквально светится изнутри. Это не эффект и не прием, а следствие очень конкретного внимания к материалу.
Музалевский не работает сериями и не придерживается заранее заданных тем. Каждая картина — это ответ на что-то конкретное, произошедшее здесь и сейчас. В этом смысле его практика ближе к дневнику, чем к проекту. И именно эта открытость, незащищенность — то, что делает его работы узнаваемыми.
Родион Китаев
Китаев начинал как иллюстратор — один из ведущих московских, с публикациями в Forbes, Esquire, «Афише» — и к живописи пришел только к концу 2010-х. Это движение от иллюстрации к живописи многое объясняет в его подходе: он работает в лаконичной силуэтной манере, где образ строится на четкой контурной форме, а не на живописной текстуре или цветовом нюансе.
При этом его работы совсем не иллюстративны в обычном смысле. Они не рассказывают историю и не объясняют себя. Скорее они похожи на иероглифы или идеограммы: что-то узнается, но одновременно отсылает к нескольким возможным значениям сразу. Этот эффект мерцания между узнаванием и неопределенностью — главное, что удерживает его работы.